Архивы за Сентябрь, 2014

Архаическая музыка

Но только это не сказки, а правда. У меня спрашивали, почему я выбрал св. Франциска. Вопервых, я всегда восхищался им. Потому что среди всех святых он единственный, кто имеет наибольшее сходство с Христом. Но есть и личная причина: он разговаривал с птицами, а я орнитолог. Так что, если хотите, он мой собрат и друг. Меня упрекали: напоминали, что св. Франциск был беден, что бедность одна из его наиболее характерных черт, а я, дескать, использовал очень насыщенную оркестровку, сложные ритмы, скомбинированные со сложными цветовыми комплексами.

Все эти утрированные богатства, якобы, вступают в противоречие с образом св. Франциска. Я отвечаю: св. Франциск был беден, совершенно беден, это правда.

Но он хранил и я этого всем вам желаю он хранил в себе детскую восторженность. И был очарован той красотой, которая окружала его. Он был богат солнцем, звездами, цветами; богат птицами, морем, деревьями всем, что было вокруг него. А это огромное богатство. Янис Ксенакис Из московских бесед Влияния — Как повлияла на Вас музыкальная культура Греции? В Греции есть много культур древняя, средневековая, новая.

Мы не знаем музыки древних культур, а если знаем, то буквально чутьчуть. Какието отдельные документы, оставшиеся на камне; на, нотный алфавит сохранился надгробный камень, на котором написана поэма, там есть алфавитная нотация. Когдато я изучал фольклор и нашел множество всяких интересных вещей, к у, музыку, похожую на албанскую или болгарскую.

Меня она очень заинтересовала, так как это музыка архаическая. Не знаю, что происходит в Греции сейчас, но в то время, когда цивилизация была еще не так распространена, эти районы избежали внешних влияний, в них сохранились древности.

Я обнаружил некие связи этой музыки с той, что мы слышим на Сицилии, в Южной Италии; и это нормально, потому что когдато там была греческая колония. Или, на, с музыкой Малой Азии, где были турки, а также с иранской музыкой. Я слышал в некоторых районах Ирана полифоническую музыку, которая исполнялась крестьянами на духовых инструментах.

Я спросил: «Откуда взялась эта музыка?», потому что она совершенно не похожа на мусульманскую. И мне ответили: «О да, это очень старая музыка, которая пришла с доисламских времен».

Она очень сильно напоминала греческую музыку, или южноитальянскую, даже корсиканскую, потому что на Корсике тоже бытовала музыка, но вокальная. И даже была похожа на китайскую музыку я слышал, на, как женский китайский хор пел нечто, очень напоминавшее все это. Тогда я понял, что древняя музыка шла из Китая и вот так прошла через все, до Европы. Про русскую музыку я просто ничего не знаю, потому что в советские времена у нас не было никаких материалов. Я говорю именно о России в целом, а не о разных существующих в ней народностях.

Музыка ради правдоподобия

На, в праздник Пасхи, когда такой благодатью является Воскресение. Стремясь быть правдивым, я хотел выразить не только таинства жизни Христа, но и то, что его окружало: пейзажи, которые он мог видеть, птиц, которых мог слышать. Я видел места, где он готовил себя к жизни среди людей, пустыню в Иудее. Затем я посетил местности между Массадой и Мертвым морем. Там я слышал тех типичных для региона птиц, которые уже были во времена Христа и которых он должен был слышать.

Я старался все это привнести в музыку ради правдоподобия. Как верующего, католика, меня волнуют проблемы смерти и воскресения, проблемы вечности, времени и пространства.

Будучи заключенным концлагеря, я даже написал квартет, посвященный этой теме, «Квартет на конец Времени». Его название часто неверно толкуют: речь тут идет не об онтологическом времени, протекающем в пространстве, а о непреходящей вечности именно Времени с заглавной буквы. Когда я был ребенком, в возрасте восьми лет, я играл все пьесы Шекспира, все роли в них. Сам делал декорации, костюмы и, как мог, сопровождал все это музыкальными импровизациями. У меня был один единственный зритель мой брат.

Как бы там ни было, это говорит о том, как сильно я любил театр; меня сформировал именно Шекспир. Странно, но это так. В самом начале, в раннем детстве, еще до того как стать верующим, я любил сказки, и мне нравилось испытывать страх. Вот причина, по которой я любил Шекспира.

Конечно, я ничего не понимал в ревности Отелло, в философии отчаяния Гамлета, в угрызениях совести Макбета. Все это было выше меня, я был слишком мал. Но там были колдуньи, призраки, эльфы, домовые, сильфы персонажи, которые устрашали меня. Это была одна непрестанная сказка. И любопытно: все это привело меня к музыке, позже к музыкальному театру, но также и к христианской вере. Ведь это стремление к сказочной мечте, к необычайным, сверхъестественным вещам, наконец, к вещам сверхреальным все это, как я понял, существует в христианской религии.

Расцветка персонажей

Естественные резонансы точно соответствуют природному феномену дополнительных цветов. Я даже экспериментировал с дополнительными цветами. У меня дома есть красный ковер, на который я люблю смотреть.

И когда я смотрю на границу между этим ковром и более светлым паркетом, вижу восхитительный зеленый цвет, который никакой художник не смог бы передать. Это абсолютно естественные цвета, возникающие в зрительном образе. То же происходит и с гармоническими звучаниями.

Если вы вслушаетесь, к у, в звучание тамтама с его длительными резонансами, вы услышите нечто совершенно фантастическое. Это такие «модернистские» звучания, каких не достичь никакому современному композитору Думаю, я был одним из первых, кто обратился к вибрафону, ксилофону и маримбе как сольным инструментам. Я также был одним из первых, кто акцентировал внимание на металлических ударных инструментах с длительными резонансами, таких как колокола, гонги и особенно тамтам. Потому что они, благодаря своим поразительным свойствам, являются для меня чемто вроде воплощения тайны, мечты, которые мы ищем повсюду, и особенно в музыке. О вере Будучи католиком, верующим христианином, не приемля ни смерти, ни войны, я написал сочинение о Воскресении из мертвых, состоящее из пяти частей. В каждой из частей комментируются библейские тексты, посвященные Воскресению и последующей жизни тел нетленных.

Тут звучит тема в весьма мрачном регистре: тубы, саксофон, бастромбон, фагот, контрафагот наиболее темные оркестровые тембры. Эта тема звучит словно изпод земли, из глубин. Она повторяется в шести оркестровых группах, и каждая нота темы сопровождается новыми созвучиями подобно новой расцветке. Так построено все сочинение.

Это родственно идее витража, когда расцветка персонажей одновременно и символична, и ослепительна для глаз, а тысяча цветов сливается в единый. Я написал большое сочинение для органа, которое называется «Книга Святого Причастия». Оно выросло из идеи, что каждый момент в жизни Христа, каждое его таинство несет в себе особую благодать, она нисходит на нас в каждом причастии.

Звукоцвет

Чтобы воплотить птичьи тембры, нужно найти сочетание инструментов; затем выстроить это сочетание в аккорды так, чтобы каждый звук аккорда соответствовал птичьему тембру. Я не фотограф и ни любитель магнитофонов. Я пишу. И то, что пишу, есть птица, услышанная вашим покорным слугой. То есть это не птица как таковая, а скорее ее «транспозиция». Ведь и художник пейзажист не фотографирует, он выражает впечатление, которое пейзаж на него производит.

О звукоцвете Когда мне было 20, у меня был друг художник из Швейцарии, которого звали Блангет. Сейчас его уже нет в живых. Он страдал синестезией, есть такая болезнь. Синестезия, как сказано в словаре Лярусса, это нарушение зрительного и оптического нервов, при котором звук ассоциируется с цветом. К сожалению, у меня нет этой чудесной болезни. Но в своем сознании я, как и мой друг, вижу цвета, соответствующие звучаниям.

И пытаюсь использовать это в моих сочинениях, чтобы в свою очередь вызвать и у слушателя подобные ассоциации. Это очень подвижный процесс, поскольку звуки находятся в движении. Они могут быть высокими, низкими, длительными, краткими, чем, собственно, и определяется все разнообразие бесконечного движения.

То же происходит и с моими цветами: они также находятся в непрестанном движении и напоминают радугу, где один цвет переходит в другой. Все происходит очень быстро и не поддается точной фиксации.

Сейчас я опишу то, что вижу: «Синефиолетовая скала усыпана серыми осколками. Голубой кобальт с отблесками пурпурнокрасного, золотого, рубинового с розоватолиловым оттенком, с черными и белыми звездами. И над всем доминирует синефиолетовый».

Я действительно вижу эти цвета, они действительно существуют. Но это музыкальные цвета, которые не надо путать с живописными красками. Это цвета, которые возникают вместе с музыкой. Если мы попытаемся воссоздать их на полотне, наверное, получится нечто ужасное. Они существуют не для того; это исключительно музыкальные цвета. То, что я говорю, странно, и все же это так. Я глубоко верю в естественные резонансы, как верю во все природные феномены.

Пение птиц 3

А вот иволга. Вы слышите? Совершенно иной, восхитительный золотой тембр. Имя этой птицы звукоподражательное : оно звучит в точности как ее пение. Обычно птицы поют лучше на рассвете и на закате.

Почему? Потому что в это время замечательные цвета. Они поют три минуты, когда все розовое, когда все очень красиво. Птицы поют, потому что их вдохновляет цвет, они им зачарованы.

Все птицы артисты, чувствительные, как и я, к цвету А вот соловей. Он врывается в песню резко, стремительно.

Вторая строфа как ритм ударных, состоящий из двух моментально узнаваемых звуков (здесь и далее Мессиан мастерски изображает их. В. Ч. ). Затем более низко комбинация клавесинногонгового тембра. . . Вот коростель. Каким странным кажется этот ямбический ритм: краткодолго, который мы слышим в высоких травах прерий.

И затем другой повторяемый звук, который завершается победоносно. Наконец, звук долгий, далекий, лунный словно с другой планеты, и кажется, что птица улетела далекодалеко прочь. Как вдруг она опять здесь в порывистом, неистовом, быстром и очень шумном завершении своей песни. Птицы поют очень высоко и в очень малых интервалах.

В музыке, особенно инструментальной, я вынужден использовать инструменты с менее высокими регистрами, нередко ниже на однудве октавы, и с большими интервалами. Что я и делаю. На, если птица поет в четвертитоновых интервалах, я записываю в обычных интервалах. Если ее пение звучит на три октавы выше, чем позволяет фортепиано, я использую последнюю октаву Иного выбора нет. То есть нужна транспозиция для человеческого слуха. Когда мы слышим солиста в его среде, скажем, в сосновом лесу, или в саду, или у пруда, этот солист не один, его друзья тоже поют.

Невозможно одному человеку записать пять птиц, поющих одновременно; можно записать только одну. Итак, я слушаю одну птицу и знаю, что есть еще четыре других; в следующие дни я возвращаюсь, чтобы записать и их. Затем на бумаге я все контрапунктически объединяю. В результате получается не правда, а некое уподобление правде.

Я объединяю птиц, которые обитают в одной и той же местности. Но возможен другой прием, который использован в «Экзотических птицах», это смесь птичьих голосов из различных стран. Произведение построено на пении птиц из Индии, Китая, Средней Азии, а также Северной и Южной Америки. Каждый вид птиц имеет свою эстетику и стиль, но прежде всего свои особенные тембры. Орнитологи не музыканты хорошо их различают. Имитация тембров сложна.

Пение птиц 2

А вот иволга. Вы слышите? Совершенно иной, восхитительный золотой тембр. Имя этой птицы звукоподражательное : оно звучит в точности как ее пение. Обычно птицы поют лучше на рассвете и на закате.

Почему? Потому что в это время замечательные цвета. Они поют три минуты, когда все розовое, когда все очень красиво. Птицы поют, потому что их вдохновляет цвет, они им зачарованы.

Все птицы артисты, чувствительные, как и я, к цвету А вот соловей. Он врывается в песню резко, стремительно.

Вторая строфа как ритм ударных, состоящий из двух моментально узнаваемых звуков (здесь и далее Мессиан мастерски изображает их. В. Ч. ). Затем более низко комбинация клавесинногонгового тембра. . . Вот коростель. Каким странным кажется этот ямбический ритм: краткодолго, который мы слышим в высоких травах прерий.

И затем другой повторяемый звук, который завершается победоносно. Наконец, звук долгий, далекий, лунный словно с другой планеты, и кажется, что птица улетела далекодалеко прочь. Как вдруг она опять здесь в порывистом, неистовом, быстром и очень шумном завершении своей песни. Птицы поют очень высоко и в очень малых интервалах.

В музыке, особенно инструментальной, я вынужден использовать инструменты с менее высокими регистрами, нередко ниже на однудве октавы, и с большими интервалами. Что я и делаю. На, если птица поет в четвертитоновых интервалах, я записываю в обычных интервалах. Если ее пение звучит на три октавы выше, чем позволяет фортепиано, я использую последнюю октаву Иного выбора нет. То есть нужна транспозиция для человеческого слуха. Когда мы слышим солиста в его среде, скажем, в сосновом лесу, или в саду, или у пруда, этот солист не один, его друзья тоже поют.

Невозможно одному человеку записать пять птиц, поющих одновременно; можно записать только одну. Итак, я слушаю одну птицу и знаю, что есть еще четыре других; в следующие дни я возвращаюсь, чтобы записать и их. Затем на бумаге я все контрапунктически объединяю. В результате получается не правда, а некое уподобление правде.

Я объединяю птиц, которые обитают в одной и той же местности. Но возможен другой прием, который использован в «Экзотических птицах», это смесь птичьих голосов из различных стран. Произведение построено на пении птиц из Индии, Китая, Средней Азии, а также Северной и Южной Америки. Каждый вид птиц имеет свою эстетику и стиль, но прежде всего свои особенные тембры. Орнитологи не музыканты хорошо их различают. Имитация тембров сложна.

Пение птиц

И понял, что я музыкант. Так родилось мое призвание. О птицах Мы существуем на Земле не так давно. До нас были праисторические монстры, но между человеком и праисторическим миром были птицы, которые пели многие столетия. Именно птицы создали хроматическую и диатоническую гаммы, это они создали четвертитоновую и шестнадцатитоновую системы, и даже коллективную импровизацию. В природе существуют чудесные звучания, и я не первый, кто выразил это в музыке.

Уже Вагнер и Дебюсси интересовались звучанием ветра, воды. Я не хотел бы повторять то, что они сделали так замечательно. Птицы интересуют меня прежде всего тем, что они более «музыкальные» и непосредственные; и кроме того, я попросту их люблю это вопрос индивидуального вкуса.

Я орнитолог по призванию; это моя страсть, это необъяснимо. Некоторым это кажется забавным ведь шутят над пожилыми леди, которые прогуливают своих собачек и кошечек; я же люблю птиц, только и всего. Правда, я отношусь к этому очень серьезно, научно. Поначалу я не вполне понимал, что делаю: мои первые записи были беспомощны я не мог отличить записанные голоса один от другого.

И тогда я начал изучать голоса с помощью профессиональных орнитологов, которые сопровождали меня во время прогулок. Я спрашивал: «Кто это?», и узнав однажды, запоминал на всю жизнь. Я записывал птиц Франции, различных регионов Европы, и этой длительной работе посвящен мой «Каталог птиц» для фортепиано. В каждой пьесе есть герой из французской провинции, который окружен голосами своих соседей, поющих с ним в контрапункте.

Для записи пения птиц я использую простейшую систему: просто записываю на нотной бумаге карандашом, вот и все; я фиксирую то, что слышу своего рода музыкальный диктант, который пишется очень быстро. Однако это требует огромного слухового внимания. Затем большого напряжения памяти, ведь птицы поют очень быстро, и когда я записываю первую строфу, они поют уже вторую, когда записываю вторую, они поют уже третью и т. д. Сейчас мы слышим пение дрозда (аудиоряд фильма. Б. Ч. ), одного из лучших певцов и, вероятно, самых красивых во Франции. Вы слышите сейчас повторяющиеся строфы, два, три, четыре раза (обычно три) наподобие заклинания.

В этом голосе удивляет его властность, царственность, ясная острота. Однажды услышав, вы никогда не забудете это пение.

Греческие и древнеиндийские ритмы

Я считаю себя также ритмистом, так как специально изучал ритм, в частности, греческие и древнеиндийские ритмы. Но я также и профессиональный орнитолог. Более 30 лет я записывал пение птиц во всех регионах Франции, а также в тех странах, где бывал с моими концертами. Я модальный, тональный, сериальный расценивайте, как хотите.

Но в конце концов я «цветной». И когда вы думаете, что слышите звуковую последовательность. . . вы ошибаетесь. Это не звуки, а цвета. О моем призвании Я начал сочинять музыку, когда еще даже не осознавал, почему я ее люблю. Я начал учиться музыке в восемь лет. Тогда у меня еще не было учителя.

В нашем доме было фортепиано. Это было во время Первой мировой войны.

Я жил с матерью, которая не была музыкантом; но в нашем доме было фортепиано, и я играл. Тогда учителя у меня еще не было, я просто импровизировал и научился сам читать с листа. Позже, как все, я поступил в Парижскую консерваторию, где изучал гармонию, полифонию, композицию, оркестровку. Как-то один господин спросил у меня: «Есть ли глубокая причина, почему Вы занимаетесь музыкой?» И я спросил, в свою очередь: «Вы женаты, месье?

» Он ответил, что женат. «В чем же глубокая причина вашей женитьбы?» «Мне крайне неловко ответить Вам на этот вопрос». Я сказал: «В моем случае то же самое. Я не могу Вам ответить».

Но вам я с удовольствием рассказываю о моем призвании. Я был совсем юным. В нашей семье не было музыкантов. Итак, в юношестве я как прилежный мальчик ходил в лицей, а по четвергам и воскресеньям набрасывался на фортепиано.

Я был самоучкой. А однажды в Гренобле я присел на скамейку в городском парке. Эта скамейка и сейчас там есть, и я с волнением смотрю на нее. Как и все, к Рождеству я ждал подарка, и попросил, чтобы это был музыкальный подарок. Им стал «Орфей» Глюка. Я присел на ту скамейку в парке, принялся смотреть знаменитую арию Орфея в фа мажоре в начале клавира и заметил, что слышу читаемое в нотном тексте.

Историческое оправдание додекафонии

А математики, разве не доходят они в своем движении вперед до претензий на то, чтобы параллели пересеклись нашлось бы терпение ждать?» Шёнберг был пророком.

То, что додекафонная музыка на слух кажется все еще сложной, не может удивлять. Она будет казаться сложной до тех пор, пока публика не освоится с ней благодаря частым и убедительным исполнениям. Заметим, что число героических исполнителей, способных смело идти навстречу новым текстам, еще вчера совсем небольшое, все увеличивается. Не забудем, что Шуман в 1842 году в рецензии на Шесть этюдов ПаганиниЛиста писал: «Поистине немного будет тех, кто отважится справиться с ними, возможно, не больше четырех или пяти во всем мире».

Следовательно это вопрос времени и терпения, что почувствовал и так ясно выразил Шёнберг. Мы находимся еще слишком близко от событий, чтобы полностью отойти от хроники и попытаться написать историю додекафонного движения. Тем не менее, можно предвидеть, что спустя некоторое время свое мнение изменят даже те, кто сегодня ставит под сомнение (а точнее, не признает) важность додекафонии системы, которая привела кэмансипации диссонанса и вследствие этого радикально преобразила наше акустическое чувство. Не исключены, как я думаю apriori, и сенсационные «обращения» в этом плане.

Историческое оправдание додекафонии, кажется, недалеко; может быть, оно уже достигнуто. Не заставит себя долго ждать, полагаю, и эстетика та, что базируется на художественной удаче, единственном, что имеет значение (а тем временем личные обиды, естественные споры, «ободряющие» оскорбления отступят на другие пути. . . ). Потому что художественная удача автоматически находит себе место в музыке во всей музыке, которая не знает ни настоящего, ни будущего, ни того, что модно, ни того, что немодно.

Художественная удача включается в историю благодаря своим собственным достоинствам. Оливье Мессиан [Монологи] Прежде всего я, конечно, музыкант. Композитор, профессор композиции, органист, пианист.

Единство музыкальной речи

Лично я принял этот метод, потому что он, единственный на данный момент, позволяет мне выразить то, что я, чувствую, должен выразить. Серийная техника это только средство, помогающее композитору реализовать единство музыкальной речи. Если ктото говорит, что «серия» гарантирует такое единство, то он сильно ошибается, поскольку в искусстве никакой технический механизм никогда ничего не гарантировал, и наравне с мелодией единство сочинения будет осуществляться ритмом, гармонией. Уместно напомнить, что вагнеровская лейтмотивная техника тоже имела целью единство музыкальной речи; и если в «Тангейзере» и «Лоэнгрине» эта техника появляется лишь спорадически, то она достигает полного развития в «Тристане» произведении, где отношения доминантатоника (некогда призванные реализовать единство речи) максимально ослаблены. Я удивляюсь, когда меня спрашивают, является ли некое сочинение строго додекафонным, так же я удивился когдато, узнав, что во время Венецианского фестиваля 1946 года некто назвал Шёнберга прямотаки предателем потому что тот представил Вторую камерную симфонию, которая тональна (а Данте, не продолжал ли он писать полатыни и в те годы, когда сочинял «Комедию» ?

Может быть, и он предатель, по одной мерке с ненавистными ему Бокка дельи Абати, иноком Альбериго, Бранка д'Орья?). Мы снова оказались в «начале времени». Мы видим, как в разных произведениях решаются новые задачи и как в успешных из них находятся новые решения. Именно в успешных произведениях, подчеркну, потому что в искусстве они, как известно, были и есть довольно редки (надеюсь, вы признаете, что как на протяжении трех веков тональной музыки случалась музыка глупая, так и у ныне живущих тональных композиторов она появляется, хотя бы иногда).

Ни одна система, возникшая в наш век, не оказалась более способной привлечь внимание к проблеме, чем додекафония. Ни с какой другой системой так не боролись, не боролись с такой едкостью, а иной раз и с такой низостью. Другие (но это были, по правде говоря, псевдосистемы, «образы действия»), утратив лоск моды, канули в забвение без шансов вновь всплыть на поверхность. А эта система, напротив, стихийно возродилась в самых разных странах именно в годы войны и изоляции. В одном письме 1934 года Шёнберг написал: «Я давно знаю, что не проживу достаточно долго для того, чтобы присутствовать при распространении и понимании моего творчества. Я наметил довольно просторные границы, чтобы не сомневаться, что однажды все, кто мне противодействуют или выступают против, будут вынуждены понять меня.

 wholesale jerseys