Музыкальные идеи

И что ты ждешь? Не знаю я что; Незнаемым бы владеть!

Что узнал бесконечно; отправился б я За грань известного: жажду последнего слова. («Der machtige Zauber» [«Могущественный чародей»]) И так у любого художника. Пространственная музыка Когда мне было около двадцати, мое отношение к музыке или по крайней мере к тому, что я хотел бы от моей музыки внезапно откристаллизовалось под влиянием определения, данного Хёне Вронским. Возможно, это было первым, что подвигло меня мыслить о музыке в качестве пространственной как о телах из «умных звуков», свободно движущихся в пространстве; концепция, которую я постепенно развил и сделал своей собственной.

Очень рано мне являлись такие музыкальные идеи, которые, как я понимал, было бы трудно или даже невозможно выразить существующими средствами, и мои мысли стали вертеться вокруг идеи освобождения музыки от темперированной системы, от ограничений музыкальных инструментов и от многолетних дурных привычек, по ошибке называемых традицией. Я штудировал Гельмгольца и был изумлен его экспериментами с сиренами, описанными в «Физиологии звука». В поисках сирены я отправился на «Marche aux puces», где вы найдете почти все, что угодно, и подобрал там две маленькие. С ними, используя также детские свистульки, я провел свои первые эксперименты в том, что позже назвал «пространственной музыкой». В эти важные для моего становления годы мне посчастливилось подружиться с Бузони.

Как известно каждому (или должно быть известно), Ферруччо Бузони был не только великим пианистом, великим музыкантом, но и великим, проницательным умом. Я встретил Бузони, когда жил в Берлине перед Первой мировой войной. Мне уже была знакома его замечательная книга, «Эскиз новой эстетики музыки», которая стала вехой в моем музыкальном развитии. Представьте мое волнение при чтении следующих слов: «Музыка рождена свободной, и сражаться за свободу ее удел». До тех пор я полагал, что никто, кроме меня, не придерживается подобных взглядов.

Когда я доставил Бузони свои партитуры, он сразу заинтересовался и, несмотря на огромную разницу в возрасте, мы стали друзьями, на все годы, что я оставался в Берлине. Мы подробно обсуждали вопросы, которыми я был поглощен тогда и до сих пор. Хотя наши взгляды сильно расходились по многим предметам, связанным с музыкальным искусством, я убежден, что именно долгие разговоры с Бузони, на протяжении которых постоянно открывались новые горизонты, помогли сформироваться моим идеям. Эти беседы подтвердили мою веру в то, что необходимо найти новые средства, чтобы освободить звук; освободить его от ограничений темперированной системы, и позволить осуществиться моей концепции ритма как элемента равновесия [stability], и достигнуть метрически несвязанной одновременности. Моя первая физическая попытка дать музыке большую свободу состояла в использовании сирен в нескольких партитурах («Америки», «Ионизация»), и я думаю, что именно эти параболические и гиперболические траектории звука заставили некоторых писателей уже в 1925 году уловить смысл моей концепции музыки как движения в пространстве. На, Занотти Бьянко [Zanotti Bianco], писавший в «The Art», говорил в то время о «звуковых массах, формирующихся как бы в пространстве», и об «огромных массах в астральном пространстве».

Оставить комментарий

Confirm that you are not a bot - select a man with raised hand:

 wholesale jerseys